Давид (bolivar_s) wrote,
Давид
bolivar_s

Привычки знаменитостей (3 статьи)

Противопожарный костюм князя Куракина

Противопожарный костюм князя Куракина
Князь Александр Борисович Куракин (1752-1818), по отзывам современников, был большой педант в одежде. Каждое утро камердинер подавал ему в постель альбом, где находились образчики материй, из которых были сшиты его великолепные костюмы, и образцы платья; при каждом платье полагались особенная шпага, пряжки, перстень, табакерка и т.д.

Обыкновенно князь носил бархатный, затканный золотом кафтан, на котором, как и на камзоле, все пуговицы были бриллиантовые, а звезды, как и кресты на шее, — из крупных солитеров. На правое плечо он надевал бриллиантовый или жемчужный эполет, пряжки и шпагу имел алмазные, даже петлю на шляпе — из бриллиантов.


Однажды, играя в карты у императрицы, князь внезапно почувствовал дурноту: открывая табакерку, он увидал, что перстень, бывший у него на пальце, совсем не подходит к табакерке, а табакерка не соответствует остальному костюму. Волнение его было настолько сильно, что он с крупными картами проиграл игру.

В Александровское время, когда сам император ездил в одну лошадь, только один Куракин сохранял прежний екатерининский обычай и выезжал в вызолоченной карете о восьми стеклах цугом с одним форейтором, двумя лакеями и скороходом на запятках, двумя верховыми впереди и двумя скороходами, бежавшими за каретой.

Однако же именно щегольство князя однажды спасло ему жизнь.
В 1810 году, будучи русским послом в Париже, Куракин присутствовал на балу во дворце князя Шверценберга по случаю бракосочетания Наполеона с австрийской эрцгерцогиней Марией-Луизой. Во время празднества случился страшный пожар, унесший жизни двадцати высокопоставленных гостей. Куракин тоже сильно обгорел, на одной руке ожог оказался настолько силен, что кожа слезла, как перчатка. Спасением своим он был обязан своему мундиру, сплошь залитому золотом, который защитил его тело от пламени. Вытащившие князя из огня долго не могли поднять его, обжигаясь от одного прикосновения к его одежде. В то время как одни тушили княжеское платье водою из ближайшей лужи, другие обрезали бриллиантовые пуговицы с его одежды. Потеря драгоценностей исчислялась в несколько миллионов, но жизнь дороже — не правда ли?
Ссылка на историю http://zaist.ru/~zrOH5

Мороженое как богословская проблема

Мороженое как богословская проблема
Граф Юлий Помпеевич Литта принадлежал к древнему миланскому роду. Молодым человеком он в 1789 году поступил на русскую службу и отличился в войне со Швецией. Впоследствии именно он доставил императору Павлу звание великого магистра Мальтийского ордена, за что был сделан вице-адмиралом и графом Российской империи.

Граф Литта отличался несколькими эксцентрическими особенностями: во-первых, голос его — густой, бархатный бас — покрывал собой все другие голоса, а иногда и звуки оркестра. В обществе голос графа получил наименование «трубы архангела при втором пришествии». Во-вторых, граф, вовсе не будучи большим гастрономом, страстно любил мороженое и поглощал его в неимоверных количествах. Так, во время антракта в театре ему приносили порцию за порцией мороженого, и он быстро его уничтожал.

Известные в то время кондитеры: Мецапелли, Салватор, Резанов и Федюшин почитали графа своим истинным благодетелем.

После убийства государя Павла Петровича граф Литта жил в полном одиночестве в своем доме на Большой Миллионной. Окна его особняка никогда не были освещены.

Но однажды, 24-го января 1839 года, к удивлению всех соседей, мрачный дом озарился огнями, загорелись и яркие плошки у подъезда. Оказалось, медики объявили графу, что ему остается жить не долее нескольких часов. У римских католиков обряд приобщения святых тайн совершается с некоторой торжественностью, поэтому граф и приказал засветить все люстры, канделябры и подсвечники в комнатах, через которые должен был проходить священник со святыми дарами.

Причастившись, умирающий приказал подать себе в спальню серебряную форму мороженого в десять порций, со словами: «Еще вопрос, можно ли мне будет на том свете лакомиться мороженым»!

Покончив с лакомством, граф закрыл глаза и перекрестился, произнеся уже шепотом: «Салватор отличился на славу в последний раз». Вскоре он перешел в лучший из миров. Остается неизвестным, нашел ли он там свое любимое мороженое.
Ссылка на историю http://zaist.ru/~GXu77

Супруги Мережковские — в жизни, воспоминаниях, разговорах

Супруги Мережковские — в жизни, воспоминаниях, разговорах
Дмитрия Сергеевича Мережковского и Зинаиду Николаевну Гиппиус, наверное, можно назвать образцовой семейной парой России. Они обвенчались 8 января 1889 года и за все 52 года их брака не расстались ни на одну ночь. Во всяком случае, по их словам.

Их представления о супружестве намного опередили свой век. Они сразу сошлись на том, что не будут ограничивать творческие интересы друг друга и заводить детей. Инициатором этого соглашения была Зинаида Николаевна, которая отнюдь не собиралась прозябать в тени знаменитого мужа. Служить его таланту — да, помогать во всех его начинаниях — пожалуйста, но при этом оставаться самостоятельной личностью — таково было ее кредо.

Юношеское увлечение романом Чернышевского «Что делать?» не прошло для них даром — их уклад жизни копировал отношения Веры Павловны и Лопухина: у каждого из супругов была отдельная спальня и свой рабочий кабинет. Встречались же они за обедом в общей гостиной.

Впрочем, в начале ХХ века в жизнь Мережковских все-таки вошел третий человек — молодой и красивый редактор журнала «Новый путь» Дмитрий Философов. Зинаида Николаевна была увлечена им целых 10 лет и даже поселила у себя в доме. Но Философов, вполне оправдывая свою фамилию, признавал лишь «любовь воздушную» и брезгливо отвергал «всякую физиологию». Словом, однажды он решительно оборвал мучительную связь.

За исключением этого эпизода, вся супружеская жизнь Мережковских была по сути всеобъемлющим и беспредельным эгоизмом вдвоем. «Слава Богу, что я никого не убил и не родил», — любил повторять Дмитрий Сергеевич. «Нам вполне достаточно друг друга», — соглашалась Зинаида Николаевна.

В историю русской культуры они так и вошли — неразлучной парой и в то же время яркими индивидуальностями: он — основоположником мистического символизма, автором религиозно-философских романов и эссе, она — талантливой поэтессой и незаурядным литературным критиком.

Судьба разлучила их 7 декабря 1941 года, в день смерти Дмитрия Сергеевича. Но, возможно, 4 последних года жизни Зинаиды Николаевны без мужа и нельзя назвать разлукой, ибо она ежедневно разговаривала с покойным и уверяла всех, что Мережковский жив.

От великого до смешного — один шаг

Справедливость этих слов Наполеона Мережковский однажды познал на собственном опыте.

30-е годы прошлого века, Париж, литературный клуб «Зеленая лампа». На эстраде публицист Талин-Иванович красноречиво, страстно, хотя и грубовато, упрекает эмигрантскую литературу в косности, отсталости и прочих грехах.

— Чем заняты два наших крупнейших писателя? Один воспевает исчезнувшие дворянские гнёзда, описывает природу, рассказывает о своих любовных приключениях, а другой ушёл с головой в историю, в далёкое прошлое, оторвался от действительности…

Мережковский, сидя в рядах, пожимает плечами, кряхтит, вздыхает, и наконец просит слова.

— Да… так оказывается, два наших крупнейших писателя занимаются пустяками? Бунин воспевает дворянские гнёзда, а я ушёл в историю, оторвался от действительности! А известно господину Талину…

Талин с места кричит:
— Почему это вы решили, что я о вас говорил? Я имел в виду Бунина и Алданова.

Немая сцена — прямо по Гоголю. На растерявшегося Мережковского было жалко смотреть.

Философское удовльствие

Мережковский и философ Лев Шестов не любили друг друга, а полемизировать начали ещё в России, — из-за Льва Толстого и его отношения к Наполеону. Книга Мережковского «Толстой и Достоевский» — о «тайновидце плоти» и «тайновидце духа» — прогремела в своё время на всю Россию.

Шестов уже в эмиграции рассказывал:
— Был я в Ясной Поляне и спрашивал Льва Николаевича: что вы думаете о книге Мережковского?
— О какой книге Мережковского?
— О вас и о Достоевском.
— Не знаю, не читал… разве есть такая книга?
— Как, вы не прочли книги Мережковского?
— Не знаю, право, может быть, и читал… разное пишут, всего не запомнишь.

«Толстой не притворялся», — убедительно добавлял Шестов.

Вернувшись в Петербург, он доставил себе удовольствие: при первой же встрече рассказал Мережковскому о глубоком впечатлении, произведённом его книгой на Толстого.

Троцкий и Гиппиус

В самом начале революции Троцкий выпустил брошюру о борьбе с религиозными предрассудками. «Пора, товарищи, понять, что никакого Бога нет, ангелов нет, чертей и ведьм нет», — и заметил в скобках: «Нет, впрочем, одна ведьма есть — Зинаида Гиппиус». Когда эту брошюру показала Гиппиус, она, со своим вечным лорнетом в руках, прочла, нахмурилась, пробрюзжала: «Это еще что такое? Что это он выдумал?» — а потом весело рассмеялась и признала, что, по крайней мере, это остроумно.

Из разговоров с З. Н. Гиппиус (записано Г. Адамовичем)

О посещении Ясной Поляны

— Как сейчас помню, приехали мы к вечеру, едва успели вымыться, переодеться, стучат в дверь: просят в гостиную. Софья Андреевна усадила меня рядом с собой на диван: какие платья носят в Петербурге да какие пьесы ставят, обычная дамская болтовня. А он с Дмитрием Сергеевичем в стороне, у камина, и я про платья кое-как отвечаю, а все прислушиваюсь, о чем у них разговор. Он начал что-то несуразное: «разум это фонарь, который человек несет перед собой...», — я не выдержала и перебила его, — «да что вы, что вы, какой фонарь, где фонарь, совсем разум не фонарь». И вдруг осеклась, даже вся покраснела — Господи Боже мой, да на кого же это я кричу.
А он замолчал, видимо, удивленный, и потом очень вежливо и тихо сказал: «Может быть, вы правы... Я всегда рад выслушать чужое суждение».

О поэзии

— Есть, по-моему, четыре рода поэзии. Первый, низший — непонятно о понятном. Второй, выше — понятно о понятном. Затем, непонятно о непонятном. И, наконец, понятно о непонятном... Блок споткнулся на четвертой ступеньке...

О хаосе

— В Петербурге у нас тоже такие собрания бывали, только народу больше. Кричат, шумят, спорят, ужас... А один какой-то рыженький, лохматый в углу сидел и все молчал. Изредка только привстанет и спросит: «Зинаида Николаевна, а как же быть с хаосом?» Пройдет полчаса, разговор уже совсем о другом, а он опять: «Зинаида Николаевна, с хаосом как же?» И что ему хаос мешал?

Гиппиус и поэтессы

— Вечер поэтесс? Одни дамы? Нет, избавьте, меня уж когда-то и в Петербурге на такой вечер приглашали, Мариэтта Шагинян, кажется. По телефону. Я ей и ответила: «Простите, по половому признаку я не объединяюсь». Поэтессы очень недовольны остались.

О бессмертии души

— Я верю в бессмертие души, я не могла бы жить без этой веры... Но я не верю, что все души бессмертны. Или что все люди воскреснут. Вот Икс, например, — вы знаете его. Ну, как это представить себе, что он вдруг воскреснет. Чему в нем воскресать? На него дунуть, никакого следа не останется, а туда же, воскреснуть собирается.

Новые литературные силы

— Вчера был у меня Игрек. С выговором.
— ?
— Да как же... Говорит, что я отстала, ничего не понимаю, что растут новые силы, всюду новые темы, жизнь кипит, молодость, расцвет, все такое вообще, а я никому не нужна. Я спрашиваю: «Какие же это такие новые силы?» Он так и налетел на меня: «Да что вы! вот, например, Пузанов из Воронежа... читали?» А зачем, скажите, я на старости лет, да после всего, что я в жизни прочла, зачем я стану читать еще Пузанова из Воронежа?

О смерти

— Если человек никогда не думал о смерти, с ним вообще не о чем разговаривать... Я всяких морбидностей (в данном случае: болезненных разговоров. С.Ц.) терпеть не могу. И даже стихов не люблю со всякими такими похоронными штучками. Но, если человек никогда не думал о смерти, о чем с ним говорить?
Ссылка на историю http://zaist.ru/~VuTbq
Tags: Биографии, История
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments